Глава четвертая

Мем

Лиам нерешительно топчется между ларьком с бейгелами и китайской забегаловкой на Белвью и старается не выглядеть подозрительно. Он складывает руки на груди, дрожит, наблюдая за тем, как дыхание превращается в пар, и сосредоточивает свое внимание на раздражающем свете фонаря, освещающего тротуар. Но думать о чем-то кроме сильного желания закурить не выходит.

Район Аппер-Монтклер — не из тех, где принято курить в общественных местах. Лиам быстро обнаруживает также и то, что полночь здесь не гарантирует пустых улиц. Слишком близко к центру. Он чувствует себя идиотом. По мозгу разливается крепкий химический коктейль неловкости за свое загородное происхождение, но Лиам его удерживает. За относительно неловкое время после переезда в другую часть Нью-Джерси он почти не выходил из общежития. Он никогда не делал ничего подобного.

Лиам решает обойти квартал: убить время, может, найти место, где курить будет не так неудобно. В крайнем случае прогулка поможет лучше узнать район. Поэтому он вылавливает из кармана куртки сигарету и, стараясь выглядеть максимально беззаботно, проходит мимо заведения в конце улицы. С вывески сыпется пластик, краска стерлась. Она гласит: «У Томми Лазаньи».

Когда видишь очевидно заброшенное помещение в процветающей части города, становится не по себе. Его присутствие похоже на привидение, но осторожное, которое покажется только тем, кто будет его искать. Остальные, проходя мимо, почувствуют только некую тяжесть — странный контраст. Ты чувствуешь, как свет греет твою спину, но никто не хочет говорить о его источнике. Затем, по воле судьбы или случая — неважно, ведь это одно и то же — ты поймаешь взглядом грязные оконные рамы и длинный темный коридор, извивающийся в глубине. Ты увидишь несколько столов и стульев, едва заметных в черноте и собирающих пыль, стоя или лежа на полу. Ты посмотришь на медленно разваливающуюся вывеску и увидишь, как называлось это место. Безобидное название, но в то же время нелепое. Ты нервно задумаешься о том, почему не замечал его раньше.

Лиам же замечал его раньше, задолго до того, как помещение забросили. Тогда в нем еще горел свет. Точнее сказать, его заметил приятель Лиама. Это было после первого ознакомительного дня в колледже. Группа ребят решила покататься по городу, ища неприятности, но не создавая их, — поведение, присущее восемнадцатилетним подросткам, впервые оказавшимся вдали от дома.

— Здорово, это я! Томми Лазанья! — прорычал друг, когда ребята проезжали мимо ресторана, сиплым голосом с невыносимым итало-американским акцентом, как у Тони Сопрано, настолько утрированным, что казалось, что вместо пота с него польется масло, как с пиццы. — Заходи, угостись моей мерзкой пастой!

Это была глупая шутка. В ней не было ни особого смысла, ни панчлайна, но даже на таких шутках некоторые могли бы зациклиться на несколько часов, добавляя всё новые детали. Это и случилось. Они сочинили историю Томми Лазаньи во всех подробностях. Он был наполовину итальянским мафиози, наполовину шарлатаном с дикого запада, в общем — мерзавцем. Коллективно было решено, что в нем ни капли итальянской крови и он ни разу не пробовал итальянскую кухню, но по каким-то непостижимым причинам решил открыть итальянскую забегаловку. Ребята красочно описывали спагетти с просроченным кетчупом и волосами, чесночные булочки, поданные с собачьим потом, и «лазанью», которая представляла собой карбюратор заржавевшего «ниссана».

За два года, прошедшие с того дня, Лиам несколько раз вспоминал об этом моменте и улыбался. А затем он услышал об убийствах.

Новости доходили до Лиама медленно, одна за другой. В округе Эссекс об убийствах знают не понаслышке, но до Монтклера они добираются редко. Обычно преступность остается в паре десятков миль к северу, в Паттерсоне, или к югу, в Ньюарке. Жители Монтклера находятся в самом удобном местечке: достаточно далеко от крупных городов, чтобы избежать опасности, но в то же время достаточно близко, чтобы пользоваться их экономическими благами. В Монтклере чувствуешь себя частью реального мира, но не сталкиваешься с его проблемами. Насилие в таком городке ощущается как вторжение. Захватчики проникают в мир завышенных цен на аренду и безопасности, которая уже не кажется такой стабильной. Но жизни всех, кого беспокоило вторжение, неизбежно возвращаются на круги своя, и насилие быстро превращается в воспоминание, затем историю, а затем миф. И только став мифом, история дошла до Лиама.

— Ты слышал, что произошло в Аппер-Монтклере? — услышал Лиам чей-то разговор по дороге на пару.

— В хорошем районе?

— Ага. В какой-то забегаловке на Белвью нашли кучу тел. Реальный каннибализм, это пиздец.

— Да ладно. А Белвью это где?

— Ну, справа от Валли Роуд — там пиццерия, и за ней поворот на Белвью.

— Там пиццерии на каждом шагу, где именно?

— В самом центре города, они еще моцареллу режут вместо того, чтобы потереть.

— А-а-а, понял. Пиздец, ненавижу это место.

— Ага, у меня от него мурашки.

— Нет,  про пиццу. Кто, нафиг, так пиццу делает, сыр надо тереть.

— Чувак, это же классика. Так в Италии делают, это настоящая итальянская пицца.

— Значит, мафия кого-то убила?

— А, блин, нет, тела не там нашли, а в другом ресторане на той же улице. Но тоже в итальянском.

— Я ж говорю, мафия.

Это всё, что Лиам успел услышать по пути. И во второй раз он задумался об этом только через неделю. Лиам вообще редко думал о внешнем мире, а если и думал, то с академической точки зрения. По специальности он журналист, и это значило, что ему должно быть присуще врожденное стремление увидеть мир своими глазами и прикоснуться к нему своими руками. Но Лиам решил, что у него еще много времени, чтобы отложить это на потом. А пока, не считая нескольких шумных дней в начале первого курса, его устраивает проводить все время на территории кампуса Монтклерского университета.

— Слышал о каннибале на Белвью? — подслушал Лиам перед парой по этике в цифровую эпоху, ожидая профессора.

— Господи, да, говорят, это место неделю чистили. Сообщения, написанные кровью и внутренностями, и подобная жуть.

— Да, наверное что-то сатанистское.

— Я слышал, что больше по Лавкрафту, — встрял в разговор непрошенный третий участник. — Какие-то числа, знаки и кости, выложенные узорами. Говорят, первые полицейские, которые приехали на место, теперь все в отпуске по психологическим причинам. Из-за кошмаров.

— Наверняка это всё преувеличено, — услышал Лиам кого-то другого в совсем другой ситуации. — Так всегда происходит. Наверное просто драка вышла из-под контроля или неудачный взлом. Знаете, что в полицейском отчете даже про каннибализм ничего не было? Это кто-то выдумал.

Всё это маячило где-то в подсознании Лиама, где привычно хранятся все нашумевшие слухи. И какое-то время там оно и оставалось. В моменты скуки и безделья оно становилось бессмысленным развлечением. Все уже почти перестали говорить об убийстве к тому моменту, когда Лиам осознал связь. Он шел за бейглами одним воскресным утром и заметил осыпающуюся краску и потемневшие окна, за которыми виднелась перевернутая мебель. Лиам долго стоял и разглядывал помещение, держа в руке бумажный пакет с выпечкой. Вернувшись к машине, он достал телефон, загуглил название с вывески и, конечно же, всё совпало. В октябре 2018 года в морозильной камере ресторана «У Томми Лазаньи» было найдено четыре разлагающихся тела.

Помимо этого было невероятно мало информации и, как Лиам предположил, именно поэтому слухи так быстро начали жить своей жизнью. В официальном отчете не было ничего из тех деталей, которые он слышал. Никаких признаков каннибализма, никаких странных знаков, никаких намеков на мафию, сатанистов или оккультизм. Просто четыре тела в морозилке, все в разной степени разложения, ни одно не было опознано. Владелец уехал из города по делам и находился за три штата от места преступления, поэтому исключен из списка подозреваемых. Ресторан в момент происшествия был закрыт. Он уже некоторое время не приносил доходов, поэтому его собирались продать. И, похоже, сейчас им это не удастся.

Теперь ресторан «У Томми Лазаньи» прочно засел у Лиама в голове. Он переместился из подсознания и занял среди его мыслей первое место. Как ни странно, банальная правда о произошедшем оказалась намного более заманчивой, чем любой слух. Это была не страшилка у костра. Погибшие люди не были персонажами какой-то истории, они были настоящими людьми. Персонажи — не люди, а метафоры, инструменты автора для создания сюжета, и их можно забыть, когда они больше не нужны, и поэтому истории заканчиваются. Персонажи придуманы, чтобы заинтересовать слушателя.

Правда — это спираль. Она бесконечна, поэтому настоящие истории никогда не заканчиваются. В них всегда можно найти новые детали и раскрыть контекст. В их пропасть можно падать бесконечно, так и не достигнув дна. И вот, на краю такой пропасти и стоял Лиам, не в состоянии оторвать взгляд от чернильной темноты, умирая от желания узнать, что же внизу. Что-то в его подсознании говорило ему прыгнуть.

Руки в карманах, между пальцами зажата сигарета. Лиам вытаскивает ее, только когда сворачивает на Парк Стрит и церковь и школа оказываются вне поля зрения. Подносит сигарету к губам и, освободив руку, ищет в кармане зажигалку. Но ее там не оказывается. Он ищет в другом кармане, перепроверяет первый, затем карман на молнии. В зимней куртке много карманов, но, как вскоре обнаруживает Лиам, зажигалки нет ни в одном из них. Он матерится, чуть громче, чем следовало. Теперь Лиама уже окружают дома, а до ближайшего места, где можно купить зажигалку, возвращаться пятнадцать минут. Он кидает незажженную сигарету на землю и давит ее подошвой, что совсем не похоже на него, и тут же жалеет об этом. Лиам достаточно долго откладывал запланированное. Надо действовать сейчас или никогда.

До заброшенного ресторана Лиам идет быстрым шагом, так что дорога занимает меньше времени, чем хотелось бы. На улице еще есть люди, но Лиам решает, что пустыннее уже не станет. Мысль пробраться на место убийства казалась опьяняющей, пока была отдаленной романтической идеей. Теперь реальность и сложность ее осуществления тормозят Лиама. Заглядывая в черные окна, Лиам сам поражается тому, насколько плохо он всё запланировал. У него было какое-то слабое представление того, что он залезет на крышу по пожарной лестнице, потом пролезет внутрь через… Через что? Вентиляцию? Здание одноэтажное, скорее всего в нем даже нет пожарной лестницы. Кроме того, зачем в ресторане доступ на крышу? Даже если наверху есть дверь, почему она должна быть не заперта? Несмотря на то, что непродуманный план начинает рушиться, Лиам сворачивает на дорогу, ведущую за угол здания. Если он вернется с пустыми руками, что с каждой секундой кажется более вероятным исходом, в крайнем случае он будет знать, что сходил сюда не зря.

Но, как и ожидалось, пожарной лестницы нет. Запасного выхода тоже нет — Лиам предполагает, что это нарушает правила пожарной безопасности. Это частично объясняет, почему помещение никто не покупает, хотя есть и другие более очевидные причины.

Лиам еще несколько раз обходит вокруг здания в поисках другого входа, но ничего не находит. Он втайне разочарован, но еще более втайне чувствует облегчение. Лиам стоит перед дверью, пробегая глазами по черно-белым шестиугольным плиткам внутри. Просто чтобы доказать, что он попытался, Лиам берется за дверную ручку и тянет ее на себя. Дверь открывается.

Томми Катсаропулос стоит на крыльце только что купленного помещения на Белвью и задается вопросом, почему у него еще не случилась паническая атака. Он решает, что наверное он просто не из тех, кто паникует. Томми понимает, что это именно такая ситуация, в которой нормальный человек бы паниковал. Несколько вечеров назад идея казалась гениальной, но всё что угодно кажется гениальным под действием алкоголя, кокаина и недиагностированного маниакально-депрессивного расстройства. Томми помнит лишь часть разговора с родственником, местным торговцем томатов, но предполагает, что звонок прошел не так гладко, как казалось в моменте. В измененном состоянии сознания все складывалось: свободная недвижимость на Белвью плюс доступ к томатам равно процветающее заведение итальянской кухни и гарантированный возврат вложений. Однако сейчас, смотря на ситуацию в трезвом свете, Томми задумывается о том, что всё может быть немного сложнее. Ну, в почти трезвом.

Как бы то ни было, помещение теперь принадлежит ему. За один маниакальный вечер Томми потратил все свои деньги, одолжил остальное и сразу купил помещение. У него даже получилось пройти кредитную проверку, почти не прибегая к мошенничеству. Он хорошо потрудился, и у него всё получится. Другого варианта у него нет. Томми понимает, что теперь это его жизнь, нравится это ему или нет. Всё получится. Он выживет.

В итоге так и будет. Томми выживет даже дольше, чем он ожидает.

Но… он постоянно отвлекается. На чертежах помещение имеет форму буквы L, но на деле всё сложнее. Коридор изгибается, но сколько бы раз Томми ни ходил вдоль стены, проводя кончиками пальцев по виниловым обоям, он не мог найти угол. Когда он приближался к основному залу своей качающейся походкой, тот то появлялся в поле зрения, то исчезал, и детали, захваченные боковым зрением сплетались в одно целое. Когда Томми достигал конца коридора и перед глазами вдруг оказывался целый зал, стены как будто увеличивались, и посадочная зона выглядела невероятно просторной. Но стоило Томми сделать шаг внутрь, как суровая реальность давила его, словно мышь в мышеловке, и помещение оказывалось крошечным.

Всё это происходит почти вне поля зрения. Еле заметный наклон плитки на полу, колебания флуоресцентного света — ничего из этого нельзя доказать, нельзя понятно объяснить кому-то, но можно заработать мигрень. С рестораном «У Томми Лазаньи» что-то не так.

Томми быстро понимает, что ожидать много посетителей не стоит. В первые недели в двери ресторана заходит несколько человек. По обычным стандартам — провал, но это самый успешный месяц для ресторана Томми. Он наблюдает за гостями из-за прилавка: они идут по коридору и то появляются в поле зрения, то исчезают из виду. Удивительно, но до конца коридора доходят немногие.

Первый посетитель появляется только через две недели после открытия, и Томми в тот момент даже не у кассы. Он стоит на четвереньках в середине коридора, прижавшись лицом к месту, где стена сходится с полом. Он убежден, что нашел невидимый изгиб коридора. Увидев его, незнакомец замирает от удивления, что дает Тому возможность подскочить на ноги и провести посетителя в зал. Том замечает, что незнакомец напряжен, он чувствует неправильность этого места. Внутри него закипает желание сбежать. То же самое чувство неделями томилось в душе Томми. Он морщится, впиваясь ногтями в плечо незнакомца, и ведет свою жертву к кассе. Всё получится. Всё получится.

Незнакомец нервно заказывает тарелку спагетти, и Том идет в пустую кухню, отрешенно замечая, что он еще ни разу там не был. Том отвлечен. У него болит голова. Он хочет вернуться в коридор. У него почти получилось понять, в чем дело, что именно вызывает у него дискомфорт, осторожно щекочущий края видимой реальности. Надо сосредоточиться. Спагетти? Спагетти. Как готовить спагетти?

Том решает, что ответ следующий:

найти в ящике макароны с сыром компании Kraft 1987 года, посвященные «Супер Марио», которые остались от прошлых владельцев;

убрать пакетик с сыром;

налить на сухие макароны кетчуп из пакетиков, найденных на пассажирском сидении своей машины Nissan Versa 1999 года;

добавить волосы, потому что они были на сидении, а у тебя липкие руки;

нагреть в микроволновке до черноты;

подавать обжигающе горячими на подгоревшей бумажной тарелке.

Когда Том выходит из кухни, посетитель уже исчез. Но то ли от чувства вины, то ли от страха, то ли от смеси того и другого, он оставил на кассе десятидолларовую купюру. Том кладет ее в пустой кассовый аппарат, возвращается в коридор и снова встает на четвереньки. Доказательства изгиба он так и не находит.

Спустя три с половиной месяца Томми ожидает уведомления о выселении. Он его еще не получил, но знает, что получит. Электричество уже отключили, но Томми изобретательный, когда нужно. Ему удалось как-то присоединить автомобильный аккумулятор к электропроводке, сначала освещая здание за счет своего «ниссана», затем за счет других украденных аккумуляторов. Но электричества не хватает на морозильную камеру. Как бы то ни было, Томми выживет. Он приспособился. Когда мясо портится, он просто достает новое.

Никого не удивит, что ресторан не окупается. Всё оплачивается лишь благодаря ночной подработке Томми. После работы он грабит людей с ножом. Он не в первый, но и не в последний раз обращается к этому способу. Томми не идиот, поэтому не работает в Монтклере.  Нужно лишь проехать несколько километров в любом направлении на автобусе, и внезапно никому нет дела. Томми приносит в ресторан достаточно, чтобы запас продуктов не заканчивался. В самый раз. Из-за работы он мало спит по ночам. И если спит, то всегда за кассой.

Томми не знает, почему не бросает всё. Но эта мысль его не беспокоит, потому что он об этом не задумывается. Томми несчастлив, но так было всегда. Кажется, что он продолжает свое дело, потому что он умеет выживать, так что этим и занимается — выживанием. Но глубже в подсознании, едва ли за пределами активного мышления, Томми продолжает свое дело, потому что он обязан. Он движется к какой-то невидимой точке в будущем, она притягивает его, как мотылька к пламени в темноте. Упорство и неизменность постепенно помогают ему стать тем, чем он должен стать.

Томми не замечает, когда падает бомба. Однажды ночью, доставая новый аккумулятор из-под капота минивэна, в каком-то атрофированном участке мозга он осознает, что на улице не должно быть настолько темно и тихо. Томми поднимает взгляд своих красных, часто моргающих глаз к небу и ищет свет уличного фонаря. Свет не горит. Все фонари разбиты. Томми обращает внимание на боль в ногах и понимает, что ходит по разбитому стеклу – не только от ламп, но и от каждого окна каждого дома в видимости. Половина домов разнесены. Минивэн, из которого Томми ворует, давно брошен и покрыт ржавчиной. Всё вокруг него опустошено. Томми смотрит на ладони и обнаруживает, что они медленно примерзают к аккумулятору, и на коже образовался тонкий слой льда.

Он впервые замечает всё это, но ничего из увиденного не кажется незнакомым. Томми спрашивает себя вслух, как давно всё изменилось. Забирает аккумулятор в ресторан. Подключает его. Ждет посетителей.

Иногда они приходят. Некоторые хотят скрыться от палящих дней или морозных ночей. Некоторых притягивает свет вывески, единственный свет во всем городе. Они одеты в тряпки, тела искажены, некоторые похожи на людей, некоторые — не очень. Еще более странно видеть тех, кто не поражен: людей в чистых футболках и штанах без дырок, иногда даже в костюмах, пахнущих мылом и цивилизацией. Но какими бы ни были посетители, они никогда не рады видеть Томми. Некоторые не рады настолько, что пытаются ему навредить. Но Томми этого не допустит. Он умеет выживать. И ему всегда нужно свежее мясо. Уже три раза люди хотели забрать у Томми то, что принадлежит ему. Теперь в сломанной морозилке лежит три тела.

Как только Лиам заходит в помещение, он чувствует, как меняется воздух: становится горячим и неестественно тяжелым, как будто что-то тащит его вниз. Кислород не хочет двигаться, Лиаму приходится тянуть его в легкие силой. А коридор всегда был настолько длинным? С улицы он видел другую сторону прохода, но теперь стены вытягиваются и изгибаются. То, что находится в конце, спрятано прямо за границами видимого. Рациональность тянет Лиама назад, умоляет бросить эту затею, что бы он ни пытался доказать, но что-то еще более сильное не дает ему сдвинуться с места. Затем оно подталкивает Лиама вперед по длинному, кривому коридору, у которого нет углов. Кончиками пальцев он проводит по гладкой поверхности стены, рисуя прямую линию, которая не должна быть прямой.

Кажется, что дорога до конца коридора занимает больше времени, чем следовало бы. Лиам оказывается перед небольшим прилавком с витриной в тесном зале. Он переводит глаза на стену и невольно делает шаг назад, шокированный видом… чего-то. Но оно быстро исчезло. На долю секунды Лиам мог поклясться, что на стене что-то было — круг матовой липкой жидкости и перевернутая звезда в центре, из которой вытекал гипс, и каждая капля извивалась в странные, неестественные фигуры. Но когда Лиам моргает, всё исчезает. Он смотрит на кирпич под слоем стершейся, облупленной краски, а перед глазами остается тот круг, как свет, отпечатавшийся на сетчатке. Он кажется Лиаму необъяснимо знакомым, как будто уже виденным в дежавю или во сне. Тревожно и как будто не контролируя свое тело, он протягивает руку к стене.

— Ну, чем могу помочь?

Голос низкий и сиплый, похожий на рычание, но в то же время плавный. Даже не оборачиваясь, Лиам слышит ухмылку. Голос кажется навязчиво знакомым.

Лиам оборачивается на звук. За прилавком над ним нависает тень, неясно показывающаяся в темноте. Такую гору плоти было невозможно пропустить.

— Слушай, морозилка давно сдохла, мяса у меня немного, но что-нибудь могу состряпать. Говори, парень, чего хочешь?

В черепе Лиама происходит битва между двумя инстинктами — бить или бежать — и заканчивается поражением самого Лиама. Он безмолвно стоит на одном месте и пытается разглядеть детали темного силуэта, который, ни о чем не беспокоясь, делает шаг к Лиаму.

— Садись, парень. К старику Томми давно никто не заглядывал, поэтому я потерял хватку, но что-нибудь придумаю.

Существо выскальзывает из-за прилавка, его движения настолько спокойные, что Лиаму становится неспокойно. Оно движется как змея по своему логову и знает каждый сантиметр и угол. Мгновение — и оно уже за спиной Лиама, вцепляется в его плечо толстыми пальцами и сажает за стол. Кем бы оно ни было, Лиам его не видит. Оно подобралось слишком быстро. У него большие и сильные руки, и в них есть что-то странное, но Лиам не может понять, что именно. С ними что-то не то. Лиам чувствует, как между лопаток упирается палец и медленно водит круги, абсолютно безуспешно стараясь его успокоить. Юноша не слышит, как тень движется, но чувствует ее дыхание на своей шее, а затем губы оказываются в нескольких сантиметрах от уха.

— Если желаешь, приготовлю габагул, хочешь? — спрашивает существо. — Если хочешь, я узнаю, что это такое, обещаю.

Лиам не сказал ни слова с момента, как зашел в ресторан, и не намерен начинать. Если он что-то скажет, то как будто признает правдивость происходящего, но он еще не готов к такому компромиссу. Спину охватывает боль, когда возвышающаяся фигура впивается большими пальцами в позвоночник. Ее дыхание горячее, влажное и ядовитое, и вонь жжет Лиаму нос.

— Говорю тебе честно, у меня в шкафах  полно крыс, жуков и всякого хлама, они, можно сказать, захватили эту харчевню. Поэтому паста мерзкая, не буду врать. Что есть, то есть, паста мерзкая, но я ее от души, бля, приготовлю, будет хорошая и горячая, никаких микробов, ничего.

Тень наклоняется еще ближе, и теперь губы касаются уха Лиама:

— Что скажешь, парень? Заходи, угостись моей мерзкой пастой.

Битва на измор была долгой и тяжелой, наконец, побеждает инстинкт бежать. Лиам вырывается из хватки, роняя стул на пол, и несется к выходу. Убежать далеко не выходит. Большая, мясистая рука хватает Лиама за ногу, и мир взмывает вверх, а сам он летит на кафельный пол. Его нос хрустит от удара, и мир темнеет.

Томми Лазанья стоит в холодной комнате, возвышаясь над спящим посетителем, и ждет, когда тот проснется. По-хорошему не получилось, и он перешел к решительным действиям. Ресторан слишком давно не видел новых посетителей, и Томми не упустит эту возможность только из-за того, что кто-то не голоден или хочет сбежать. Теперь, когда запястья и лодыжки парня перевязаны удлинителями, ни одна из этих причин не станет препятствием. Обычно Томми не зашел бы так далеко, даже когда дела идут плохо. Но в этом парне что-то есть. Он кажется знакомым. Не его лицо или голос, а что-то более глубокое, важное, значительное. Томми связан с этим незнакомцем, они находятся на одной частоте. Он не знал, что спит, но сейчас как будто впервые проснулся и уже устал ждать.

Томми поднимает гостя с пола намного более нежной хваткой, чем можно было ожидать, отряхивает его и сажает на стул. Затем вдавливает ему в живот металлический стол и наблюдает, как пленник кашляет и плюется, открывает глаза и часто дышит, осознавая свое положение. Томми не дает парню опомниться. Он готов.

Пока молодой человек спал, Томми был занят делом. Он работал на кухне, использовал последний газ и ингредиенты, которые откладывал с самого открытия. Открыл несколько банок томатов Сан-Марцано, головку пармиджано-реджано, которую нашел в разбомбленном супермаркете, последнюю несгнившую головку чеснока, и даже выбрал оливковое масло первого отжима вместо обычного рапсового. Томми чувствовал себя так, как будто стоит на краю обрыва, а чьи-то мягкие пальцы касаются его спины, подталкивая к прыжку в пропасть. В каком-то участке своего животного мозга он знал, что приближается к моменту, к которому шел всё это время. Та пьяная, маниакальная ночь много лет назад, ночная подработка в Ньюарке, украденные аккумуляторы и сон на кафельном полу — всё ради того, чтобы приготовить одно блюдо для одного человека. Кухня Томми Лазаньи пахла вкусной едой в первый и, возможно, последний раз. Он приготовил соус на медленном огне, вернулся в морозилку и разбудил гостя. Накрыл стол, вынес соус и налил щедрую порцию на ржавый карбюратор «ниссана».

Всё еще тяжело дыша, парень смотрит на непонятный металл, покрытый соусом, и хмурится, ища какое-то объяснение происходящему, но безуспешно. Сначала безуспешно. Затем его взгляд фокусируется, и приходит смутное и рассеянное осознание. Он узнает блюдо перед собой. Томми, Лиам и это блюдо находятся на одной частоте. Томми знает, что каким-то странным образом парень этого просил. Томми и Лиам смотрят друг на друга и понимают, кто они. Сквозь страх, и панику, и голод, и маниакальные порывы они узнают друг друга и знают, что случится дальше. Слова больше не нужны. В слабой прохладе сломанной морозильной комнаты Томми Лазанья кормит своего гостя.

Когда Томми Лазанья заканчивает убивать своего бога, он садится на крыльце ресторана, поднимает с земли смятую сигарету, зажигает ее от горящей кучи мусора и медленно затягивается. Томми остался тем же, но изменился. Он остался тем, кем становился годами, но теперь он жив и свободен как никогда. История Томми завершена, он исполнил свое предназначение. Теперь его ничто не держит. Он может пойти куда угодно, заняться чем угодно, стать кем угодно. Томми оборачивается, смотрит на вывеску магазина, наслаждается ее свечением — это единственный искусственный источник света в округе. Он улыбается.

Томми Лазанья возвращается в ресторан и переворачивает объявление на двери: «Мы открыты!».