Глава шестая

Последняя (Часть 1)

Сегодня твой день рождения. Тебе исполняется пять лет. Торт — фиолетовый с желтыми буквами, как ты и просила. Тебя окружают друзья, хоть их и меньше, чем ты хотела позвать. Но все важные друзья пришли. Джессика не пришла, и это к лучшему. Она громкая, грубая и ворует у тебя шоколадные конфеты, а это ценные конфеты, потому что мама не разрешает их есть, а папа всё равно прячет их тебе в рюкзак, поэтому они не для Джессики, это не ее собственность. Джессика тебе не нравится, и ты не боишься, что об этом кто-то узнает, но мама все равно заставила позвать всех одноклассников. У тебя получается задуть все свечи только с третьего раза. Но гости всё равно хлопают.

Сидя рядом с мамой, ты доедаешь свой кусок торта и наблюдаешь, как полдюжины детей гоняются друг за другом по двору. Давно не было такого, что ты могла просто посидеть с мамой. Она много работает. Папа часто напоминает, что у нее важная работа. Ты всё понимаешь, но всё равно скучаешь по ней. Ты утыкаешься маме в плечо и сидишь так, пока она не прогоняет тебя и не говорит идти играть.

Джессика приходит позже. Как раз вовремя, чтобы покопаться в твоих подарках и рассказать, что ее подарки были лучше. Она ни разу не поздравляет тебя с днем рождения. Ты пытаешься не дать ей всё испортить, и у тебя почти получается.

Ты сидишь на асфальте и играешь с летающей куклой, которую тебе подарила твоя лучшая подружка Эбигейл. Дергаешь за веревочку, наблюдаешь, как маленькая пластмассовая фея начинает крутиться, крылья поднимаются и вскидывают ее в воздух. Ты видишь, как она взмывает, затем медленно опускается, и ты успеваешь ее поймать. Джессика спрашивает, можно ли поиграть, и хватает куклу, прежде чем ты успеваешь ответить. Она дергает за веревочку слишком сильно и вырывает ее из пластмассового гнезда. Ты вскакиваешь на ноги. Она толкает тебя. У тебя на коленке остается ссадина.

Когда ты видишь размазанную кровь на горячем асфальте, у тебя начинает кружиться голова. Потом сильнее, и еще сильнее. Метафорически ты чувствуешь, как твое сознание выходит из царапины в коленке. Смешивается с кровью и вытекает на дорогу, поджаренную августовским солнцем. Затем вдруг — цветная вспышка, шум, тепло. Последнее общее воспоминание.

***

Ты просыпаешься и тонешь. Ты пытаешься закричать, но безуспешно: изо рта вырываются пузыри. Бьешь ногами, но жидкость слишком вязкая, и получается лишь безрезультатно постучать по стеклу. Пытаешься пошевелить руками, но не удается — слишком тесно. Ты дергаешься, и cпину прошибает болью. В основании черепа что-то всажено, и оно удерживает тебя на месте. За стеклом — с трудом различимое из-за отсвета лицо женщины, которую ты почти узнаёшь.

— У нас проблема… 313-Эпсилон запустилась раньше срока, — говорит женщина, и ее голос приглушен, еле слышен на фоне шума крови в твоих ушах. — Давай активизируем шишковидное тело, посмотрим, получится ли выработать мелатонин. Инородные седативные на этом этапе могут нарушить развитие.

Подняв руки, насколько это возможно, ты скребешь по стеклу. Легкие переполнены водой, и ты уверена, что сейчас задохнешься. Ты вглядываешься в лицо незнакомки и готова поклясться, что знаешь ее. Она смотрит на тебя с сочувствием. Но его недостаточно. Ты теряешь сознание.

Ты просыпаешься во второй раз, теперь – на твердой кровати в холодной комнате. Трогаешь затылок, но там ничего нет. Ничего уже не болит, но чувства сохранились в памяти. От воспоминаний так же больно, как было на самом деле. Ты сворачиваешься в клубок. Ты не знаешь, что будет дальше, но терпеливо ждешь своего будущего.

Будущее всё же наступает, в лице женщины из-за стекла. Она говорит, что ее зовут Эбигейл, и она очень похожа на твою мать. Ты бы их не перепутала, но определенно заметила сходство. Как объясняет Эбигейл, это потому, что ты и она – один человек. Вы клонированы от одного ДНК. Она продолжает рассказывать, что ты – это не ты, а копия тебя, и твои воспоминания до этого дня не принадлежат тебе, они – продукт генетического кода. Ты спрашиваешь Эбигейл, что это всё значит, и она отвечает, что со временем ты всё поймешь.

Сейчас, – сообщает Эбигейл, – 716 год Второй эры. Сегодня твой день рождения.

***

Первое, что ты узнала об этом мире, – никто не помнит точно, с чего всё началось. Известно лишь то, что около трех тысяч лет назад кто-то начал создавать таких, как ты. Некоторые думают, что это была та маленькая девочка с ободранной коленкой, когда выросла. Та самая, которой – как напоминают все остальные – ты не являешься. Некоторые считают, что начал кто-то другой. И кем бы этот человек ни был, ты – ее или его наследие. Ты и почти тридцать тысяч таких же, как ты. Тридцать тысяч маленьких девочек с ободранными коленками, которых вырастило множество поколений таких же. Из дыры, в которой когда-то не было почти ничего кроме пары лабораторий с устаревшим оборудованием и нескольких резервуаров со стволовыми клетками, вырос прекрасный город, в котором ты сейчас находишься. Последний город на Земле. Его стены – единственное, что отделяет тебя от небытия.

***

У тебя не будет имени еще три года. Они объясняют, что это строго для твоего психологического состояния и благополучия общества. Нельзя, чтобы все тридцать тысяч с лишним людей называли себя тем именем, которым назывались раньше, когда ободрали коленку. Поэтому тебе нужно будет выбрать новое имя. Но спросить сразу, не отходя от ванны, нельзя. Потому что тогда все бы выбрали одно имя. Вы еще слишком похожи. Поэтому тебе приходится ждать три года. Они считают, что за это время у тебя накопится достаточно жизненного опыта, чтобы твоя личность отличалась от исходной, что приведет к большему разнообразию. До тех пор ты 313-Эпсилон.

Когда тебе это всё рассказывают, ты сидишь в маленькой серой комнате. Сегодня твой день рождения. Тебе восемь лет. Или три, смотря как посчитать. Сегодня ты выберешь имя. Ты наблюдаешь, как пара десятков тебя твоего возраста беседуют за обедом. Ты голодная. С тобой никто не сидит. Твоя заношенная одежда поедена молью, и другие ты думают, что она плохо пахнет. Ты принадлежишь к «дому второго сорта», как его называют некоторые, и из-за этого они смотрят на тебя свысока, хотя ты еще не знаешь почему.

К твоему столу подходит Эбигейл, скидывает на пол ручку и насмехается над тобой, задрав нос. Не та Эбигейл, которая привела тебя в Город, и не та, которая подарила тебе летающую куклу, а другая Эбигейл — одна из нескольких, что ты встретила за три года. Она старше тебя на четыре месяца и рисуется так, как будто это не имя, а знак отличия. Требует, чтобы ее называли Эбби. С этой самодовольной ухмылочкой, приподнятыми уголками губ и глазами, которые смотрят на тебя так, как будто знают что-то, чего не знаешь ты — ты же такая миленькая в своей наивности. Раньше с этой ухмылкой ходила ты. Ты ее придумала. Думала, что это так умно. Теперь ты ее ненавидишь.

Именно с этой ухмылкой Эбби загибает страницу твоей тетради.

— С днем рождения. Уже сегодня, да? — она обходит твой стол и садится на корточки, на уровне твоих глаз. — Послушай… просто предупреждаю… ты не можешь быть Эбигейл. Ты не имеешь права так себя называть. Тебе нельзя. Она была моей лучшей подругой, и ты на нее совсем не похожа, так что она не хотела бы, чтобы у тебя было ее имя.

Ты знаешь, что она выбрала эти слова специально. Когда речь идет о лицах из того мутного, почти мифического периода в истории до резервуаров, в городе принято использовать притяжательное местоимение «наш» вместо «мой». Эти люди принадлежат вам всем, человеку, которым вы все были. Эбби исключает тебя. Скрываясь за той ужасной, жалкой, высокомерной улыбкой, она говорит, что ты не похожа на нее.

Самое страшное — то, что ты никогда и не желала быть Эбигейл. Эбигейл не заслужила попадания в это место. Она была слишком доброй. Эбигейл должна жить в прошлом, где есть настоящий солнечный свет, настоящие дни рождения, настоящие мамы и папы, даже если они не бывают дома так часто, как хотелось бы. Ты любила Эбигейл. Здесь ей не место. Она заслуживает того, чтобы ее забыли.

— Тебе подходит имя… Дай-ка подумаю… — продолжает бубнить Эбигейл. — Чтобы тебя описывало, чтобы можно было на тебя посмотреть и угадать. Может… Шакал? Нет-нет, это слишком очевидно. В твоем доме так наверно всех зовут.

Эта ухмылка. Как ты кривишь губы, как врут глаза. Зачем ты придумала что-то настолько ужасное? Зачем ты ее использовала? Зачем ты это с собой сделала?

Эбби склоняется ближе к тебе, переходит на шепот:

— Знаешь что? Я придумала, как тебя зовут. Даже если ты выберешь новое имя, я знаю, как буду тебя называть. 313-Эпсилон. Зачем чинить то, что не сломано? Так всем будет проще.

Ты ненавидишь себя.

Эбби на полу. Ты сидишь на ней сверху. Твои кулаки бьют по ее черепу снова и снова, выбивают из него твое отражение. Ты делаешь его синим, изменяешь его форму, чтобы он больше никогда не смог повторить эту ухмылку. Кровь. Крики. Ты называешь себя Джессикой.

В этот день тебя забирают из школы. Они не одобряют твое имя, но не пытаются заставить тебя его поменять. Тебя наказывают, но не так строго, как ты ожидала. Они недовольны, но не так сильно, как ты думала. Ты не сразу понимаешь почему. Они не держат на тебя зла. Им стыдно.

***

На следующий день после восьмого дня рождения ты начинаешь работать. Теперь ты паж дома Эпсилон — Дома мертвых. Твой дом, хоть и относится ко второму сорту, существовал почти с основания Города и выполняет обязанности переработки биологических отходов. В обязанности входит, помимо прочего, переработка трупов.

Когда человеческое тело больше не выполняет свою изначальную функцию, его можно приспособить для множества задач. Большая часть биологических отходов, произведенных в городе, перерабатывается в удобрение, и трупы —не исключение. Кроме того, около тридцати процентов клеток в теле могут быть разложены и возвращены в состояние супа из псевдостволовых клеток, которые затем вводятся обратно в ткани для ускоренного выращивания будущих поколений клонов. Всё это, конечно, происходит уже после извлечения органов. В Городе никому не приходится переживать об отказе органов. В каждой больнице есть морозильная камера, заполненная идеальными заменами. И да, иногда, в особенно тяжелые времена, когда буфеты особенно пусты, небольшая часть биологических отходов пополняет запасы мяса. Отсюда и пошла кличка, которую дали тебе в школе. Шакал. Трупоед. Даже в своем возрасте ты замечаешь в этом лицемерие. Вы все едите одно мясо. Вы все здесь каннибалы.

Тебе поручают заниматься извлечением. Ты вытаскиваешь из мертвецов органы, откладываешь их для тех, кому они еще могут пригодиться. Работа почти полностью автоматизирована, и ты способна ее выполнять, но тебя всё же считают слишком маленькой для этой должности. Ты слишком невинна — теоретически — для работы, которой занимаешься. Но тебя всё равно заставляют работать. После инцидента все смотрят на тебя по-другому. Они думают, что ты другая. И ты так думаешь. Остальные ты не могут представить, чтобы вели себя так жестоко. Конечно, вас всех посещали дурные мысли. Вы все представляли это. Но вы не жестокие люди. Они не жестокие люди.

И поэтому какое-то время на тебя направлено особое внимание.

***

За три с лишним тысячи лет существования вашей культуры и работы с клонированием, технологии никогда не дорабатывались. Примерно половина этого времени была потрачена лишь на то, чтобы разобраться, как устроен процесс, а затем еще пять сотен — чтобы его воспроизвести. Конечно, некоторые процессы были упрощены или оптимизированы, но даже понимание, как производить новые резервуары, стало для ваших людей огромным шагом вперед. Но основная формула за эти три тысячи лет не была успешно изменена ни разу. Какую ДНК вы бы ни вводили, в результате получается точная копия. Одна ошибка — и суп из стволовых клеток так и оставался супом. За три тысячи лет были только одни ты, и ни единой вариации на тему.

А затем появилась ты. Как кажется со стороны, ты — первая и единственная владелица какого-то расстройства личности, которое делает тебя жестокой. Если говорить об индивидуальных особенностях, конечно, могли быть и более полезные вариации, но ведь и жестокость может принести пользу. И всё же, что пошло не по плану? Что пошло по плану? Почему ты можешь быть такой, а они — нет? Возможно ли повторить эту ошибку намеренно? И если ты не одна из них, то кто?

Следующий год твоей жизни становится годом игл. Днем ты копаешься во внутренностях мертвых, вечером — лежишь, привязанная к столу. Они прочесывают твою ДНК вдоль и поперек, пытаясь найти что-то, что позволило тебе совершить твой поступок. В целом вечера не так уж и плохи. Обычно они хотя бы сжаливаются и усыпляют тебя.

Дни — хуже. Но за неизменной рутиной время проходит быстро, и даже их можно вынести. Уже через месяц ты можешь выдержать целую смену и ни разу не сблевать. Через пять — ты можешь смотреть на внутренности почти спокойно.

Но справиться с запахом оказывается сложнее. Даже уплотненный защитный костюм, в который тебя засовывают, не спасает от сладкого запашка, который липнет к коже. Со временем ты узнаешь, что они делают такие трупы специально. Старым и немощным — тем, кто близок к смерти, и тем, кого уже бессмысленно спасать, — назначают постоянную диету, состоящую из питательной пасты с высокой концентрацией сверхактивных пищеварительных ферментов, а также регулярную вакцинацию для повышения иммунитета. Затем, после смерти, когда отказывает иммунная система, ферменты разбегаются по телу, проедая слизистую желудка и кровяные сосуды, и превращают всё поглощенное в осадок из аммиака, сероводорода и метана. Затем эти газы извлекают из тела, отделяют, очищают и направляют по трубопроводам в Город для различных нужд. В основном для кухонных плит. Но перед этим тела направляются к тебе. К тебе, которая обязана вскрыть их, украсть всё ценное, пока они свеженькие, и зашить обратно — быстро, эффективно, без потерь и лишних движений и так, чтобы все нужные газы остались внутри. Несмотря на инструменты, вначале тебе необходима тренировка. Немало тел ты портишь. Получаешь наказание. Но тебя уверяют, что ты умеешь работать руками, как и все вы, и что ты научишься. Со временем у тебя получается. И хотя никто никогда этого не говорит, ты знаешь, что получается хорошо.

***

Ты сидишь в самом бежевом офисе в мире. Он небольшой и немаленький, прилично украшен, как гордый памятник нейтральности. Каждая деталь внимательно подобрана так, чтобы не привлекать слишком много внимания, но и не наскучить, чтобы было удобно, но не слишком уютно, чтобы детали оставались фоновым шумом, когда думаешь о своей основной задаче. После третьего визита ты начинаешь мысленно называть его «офисом Златовласки».

Другая ты серьезно смотрит на тебя из-за стола, грея руки об кружку горького кофе. Она кажется уставшей. Она лет на тридцать старше тебя, и на ее лице намного больше морщин, чем у других тебя ее возраста. Это Эбигейл. Не твоя нелюбимая Эбигейл, но и далеко не самая любимая — средняя, как и всё в этом офисе. Это женщина из-за стекла. Та самая Эбигейл, которая создала тебя.

Она не твоя мать.

Ты никогда не заблуждалась на этот счет. Твоя мать умерла не меньше трех тысяч лет назад. Эбигейл всего лишь вытащила тебя из резервуара, дала информацию, которую ты априори не могла понять, и исчезла из твоей жизни на последующие три года. Ты не принимаешь это на свой счет. Ты знаешь, что так здесь всё устроено. Эбигейл даже не из твоего дома. Она Воспроизводитель из дома Бета. Много лет спустя ты поймешь, что это значит: ее можно считать одновременно биологом, химиком, полевой исследовательницей, врачом, историком, акушеркой резервуаров для клонирования, и иногда, в случае необходимости, клиническим психологом.

— Мы просто пытаемся понять. Не надо вредничать, — наконец говорит она после долгой паузы, без которых сеансы не обходятся. Ты прячешь глаза, убираешь руки глубоко в карманы, не выражаешь никаких эмоций. Она ничего не получит.

— Ладно. Сменим тему. Почему… Джессика? — она неосознанно делает паузу. Как бы она ни старалась привыкнуть, имя оставляет неприятный привкус на языке.

Вопреки себе ты смотришь на нее с удивлением. Нетрудно заметить, что твое имя не нравится остальным. Если честно, эта неприязнь сыграла немаленькую роль в выборе. Но впервые кто-то спросил у тебя об этом напрямую. Придумать ответ сложно, но ты пытаешься скрыть свою неуверенность. Ты не можешь ничего придумать. Просто в тот момент это показалось очевидным выбором. И он до сих пор кажется правильным. Кроме того, других людей это имя расстраивает, и ты бы соврала, если бы сказала, что тебе это не нравится. Ты знаешь, что ни один из этих ответов не подойдет. Ты сообразительная и понимаешь, что такие ответы тебе не помогут. Эбигейл их не поймет. Поэтому ты возвращаешься к своей обычной стратегии — холодному, каменному, упрямому молчанию. Ты наблюдаешь, как на виске Эбигейл выпирает раздраженная вена, и с трудом сдерживаешь улыбку.

На первых сеансах Эбигейл изо всех сил старалась быть мягкой. Она играла материнскую роль, аккуратно затрагивала серьезные вопросы, выразительно демонстрировала свое сочувствие, из кожи вон лезла, чтобы показать, как она понимает все твои проблемы и как много у вас всех общего. Уже через несколько сеансов твоего упорства она бросила такой подход. Ты не можешь на нее злиться. На ее месте ты бы отреагировала так же. И ты не против. Так даже лучше — меньше притворства. Теперь Эбигейл может сосредоточиться на своей главной цели — разобраться, что же сделало из тебя маленького монстра. А ты можешь сосредоточиться на том, чтобы ничего ей не выдать.

Возможно, если бы Эбигейл сразу была с тобой честна, всё было бы по-другому. Ты не стала бы прятаться за стеной молчания. Но ложь тебя не порадовала. Если бы она действительно от всей души хотела тебя понять, она бы здесь не сидела. Она тебя не понимает. В этом всё дело — никто не понимает. И эта аномалия настолько интригующая, что теперь все тратят, как тебе кажется, безумное количество ресурсов, чтобы разобраться.

Вы долго сидите в тишине. Дольше, чем ты привыкла. Это странно. Обычно у этой Эбигейл никогда не заканчиваютя воросы. Ты уже давно выбрала в качестве своего оружия обет молчания, и тебе непривычно, что его направили на тебя. От Эбигейл ты точно такого не ожидала.

Удивительно, как много можно передать молчанием, особенно человеку с таким же мозгом, как твой. Когда-то это называли «близнецовой телепатией» — тенденция делать одинаковые выводы, когда мысли проходят по одинаковым нервным путям через те же точки. В вас этот эффект еще более силен. Помимо исходной генетической карты у вас также совпадают пять лет жизненного опыта и связанные с ним эпигенетические изменения. Вы были рождены на свет не только с идентичной ДНК, но и с идентичным самосознанием.

И поэтому теперь, когда ты смотришь ей в глаза, ты видишь все ее приемы. Хочешь молчать? — без слов спрашивает она. — Давай помолчим. Посмотрим, кто дольше выдержит. Ты думаешь, что у тебя неплохие шансы. Ты дольше тренировала этот прием, и тебе меньше терять. Но всё-таки она взрослая, а ты — нет, и в испытании терпения с ней не сравнишься. В итоге тебе становится скучно.

— Просто захотелось, — отвечаешь ты спустя какое-то время. Ты думаешь, этого будет достаточно. Подливаешь масла в огонь, но не поддаешься.

— Это не совсем отвечает на мой вопрос, — говорит Эбигейл.

Ты не помнишь, что сказала ей в ответ. Наверное немного. В твоих воспоминаниях этот разговор не казался важным. Но ты знаешь, что ты хотела сказать. Ты хотела сказать, что тебя тошнит от того, что она носит твое лицо. От мысли о том, что ты могла стать ей. Ты хотела сказать ей, что пора сдаться. Пора бросить исследования, перестать искать оправдания тому, что она не может смотреть на себя в зеркало. Вложить все средства, которые тратились на тебя, в то, чтобы маленьким девочкам не пришлось носить одежду, которая пахнет молью и трупами. Ты хотела сказать ей, чтобы она внимательно посмотрела на тебя и поняла, что она смотрит на себя. Что это она — та девочка в классе, превратившая лицо другой в кровавое месиво. Не дефектная копия, не бракованный симулякр, а она сама — только в другое время и в другом месте. На твоем месте она поступила бы так же. И ты даже не можешь назвать ее лицемерной, потому что на ее месте чувствовала бы то же самое, что чувствует она.

Твой молодой разум не может даже представить, чтобы что-то было по-другому. Кому-то всегда достанется крутая работа — управлять всем, пользоваться уважением, создавать жизнь. А кому-то всегда придется разбираться с трупами. Кому-то всегда придется быть на дне. Она ничем не лучше тебя. Но и не хуже. Ей просто повезло.

Ты знаешь, кто ты. За последние три — уже почти четыре — года ты узнала себя очень хорошо. Ты наблюдала за собой взблизи. Видела, как ты себя ведешь, как относишься к людям, когда всё может сойти тебе с рук. Ты грубая. Ты мелочная. Ты задира. Ты Джессика. Каждая из вас — мерзкая, поганая Джессика.

Через несколько месяцев ты получаешь доказательство. Год игл завершается. Они прекращают. Они оставляют тебя с трупами и забывают о тебе. Они игнорируют тебя, как ты игнорируешь бардак в комнате, разросшийся до таких размеров, что убрать его будет сложно. Никакой разницы не было. Никаких новых цифр в коде твоей ДНК. Ты — это они, а они — это ты. Та же самая маленькая девочка, что и остальные. Но они никогда не осознавали, на что она способна.

И что бы ни случилось дальше, вы — все вы — можете винить в этом только себя.