Глава первая

Парадокс Вестероса

Айзеку Харту не были свойственны полеты фантазии. Ему эта черта в себе не нравилась. Но нельзя сказать, что он не был влюблен в свое дело. Как и многие математики, он считал, что обладает душой поэта. Но к его же недовольству, эта душа стремилась разложить все по полочкам. Концептуализировать сами числа всегда было проще, чем то, что они обозначают. И у него это хорошо получалось — работать с числами. Почти как у компьютера. У него была эйдетическая память и он был не из тех, кто рассказывает об этом всем подряд. Но был 2006 год, и людей с графическими калькуляторами такими способностями не удивишь. Айзек почти никогда не терял почву под ногами, отчасти потому, что почти никогда не выходил за границы привычного. Этим же объясняется и отсутствие выдающихся достижений в его короткой карьере. Это ему тоже не нравилось. Вероятно, именно поэтому он вбивает свой пин-код для входа в медиа-лабораторию Массачусетского технологического института в три часа утра по просьбе своего ассистента.

Медиа-лаборатория была предназначена для другого, но Роберт Манн все равно обустроился именно там. Ему нравился беспорядок этого места. Ну, или был для чего-то нужен. Было сложно понять, что Роберту Манну нравилось, а что — нет, но лучше всего он работал в местах, не подходящих его целям. Помещение медиа-лаборатории, например, было предназначено для роботостроения и работы с вычислительной техникой. А точнее, для более эстетичных частей этой работы. Помещение украшали разноцветные скульптуры из лего, роботы-драконы и произведения искусства, основанные на интерактивной проекции. И почти всё проспонсировал Джеффри Эпштейн.

«Скорее всего Роберт об этом не знает», — задумался Айзек. — «Если бы узнал, очень расстроился бы, и атмосфера этой лаборатории, которая ему так нравилась, потеряла бы все обаяние». Айзек предполагал, что этот факт — один из многих, о которых Роберт не знает. Роберт Манн не знал много чего, за исключением того, что он знал, и знал всегда возмутительно много.

Айзек ненавидел Роберта, но эта ненависть была продуктивной. Покорная, обезличенная ненависть. Такая, которую чувствуешь к человеку, у которого легко получается всё то, что с трудом дается тебе. Такая, которую чувствуешь к фуре, которая вот-вот на тебя наедет. Не к водителю, а к самой машине. Фура тебя не ненавидит, ей безразлично, умрешь ты или нет. Но она все равно тебя убьет. Потому что она огромная, а ты — нет.

Но ненависть не мешала Айзеку понять, что они могут быть друг другу полезны. Как бы досадно это ни было, они хорошо друг друга дополняли. Робом овладевала новая безумная идея, какое-то дикое представление о сочетании чисел, и это длилось один день, пока Роб не доказывал свою неправоту. После этого Айзек разгребал брошенные подсчеты и почти всегда обнаруживал, что проблема не в незыблемых законах математики, а в арифметической ошибке, которую допустил бы только школьник. Айзек использовал наработки Роберта, доводил идею до конца, и вот — инновация.

Айзек многого достиг с момента, как Роберт стал его ассистентом. А Роберт был указан в роли соавтора всех научных работ Айзека. Но кажется, что, прими он всё авторство на себя, Роберт бы даже не заметил. Айзек мог бы предположить, что Роберт занимался математикой ради удовольствия, но он редко выглядел довольным. Что бы ни мотивировало Роберта Манна, оно скрывалось в самой работе.

Айзек заходит в конференц-зал в дальней части здания и сразу начинает чувствовать первые искры мигрени, вспыхнувшие в задней части черепа. Каракули Роберта вышли за пределы меловой доски, протянулись на стену справа от нее, занимая уже почти половину помещения, и только продолжают распространяться. Айзек понимает, что домой сегодня не вернется. Когда Роберту надоест, Айзеку придется отмывать стены. Даже если Роберт согласится убрать за собой, он этого не сделает. Айзеку это не впервой. Он снимает куртку, вешает сумку на стул и садится. Несколько секунд он рассматривает безумные каракули своего гения-ассистента.

Мигрень разгорается все сильнее.

Большая часть того, что настрочил Роберт, кажется Айзеку незнакомой. Это не входит в его специальность. Роберт решал физическое уравнение — что-то за пределами чистой математики, в которой Айзек чувствует себя как дома. Что-то об относительности… а еще квантовая механика и несколько фрагментов, которые по поверхностному суждению Айзека были похожи на псевдокод. Ему стало не по себе. Их хрупкий симбиоз опирался на возможность Айзека собрать что-то из наработок Роберта. Но для этого Айзеку нужно понимать, что это за наработки. Числа не вызывали у него никаких затруднений, но то, на что сейчас смотрел Айзек было… шире. Намного шире. Айзек не понимает, на что он смотрит, но, что бы то ни было, оно огромное. А он — нет. Где-то в глубине своего подсознания Айзек чувствует запах выхлопов.

— Это вы мне скажите, относится это к физике, теологии, философии или чему там еще. У вас же докторская степень, вы должны в этом понимать, я просто говорю, что по подсчетам всё верно.

Голос Роберта выводит Айзека из ступора. Роберт не отводит глаз от стены, каждое движение его запястья вызывает ураган символов и чисел. Даже сквозь недоумение Айзек чувствует укол раздражения, который возвращает его на землю. Он сидит здесь в три тридцать утра, смотрит, как его ассистент портит чужую собственность, а ему за ним еще и убирать придется. Более того, он не получит ни «здравствуйте», ни «спасибо».

— Так вот, мы живем в бесконечной мультивселенной, — небрежно продолжает Роберт. Айзек вздыхает, переводя свое внимание на студента и позволяя окружающему хаосу остаться за пределами его мыслей. Это защитный механизм.

— Да, Роб, полагаю, мы можем это предположить, — безучастно отвечает Айзек, решив, что если студент не думает о формальностях, то и он не будет.

— Да, можем, потому что так и есть, — почти перебивает его Роб. Айзек сжимает челюсть, но молчит. Очередной случай непредсказуемой уверенности Роберта Манна. Пройдет, как только одержимость ослабеет.

— Мы живем в бесконечной мультивселенной, — продолжает Роберт. — Главное слово — «бесконечной». Бесконечность… странная. Не так ли? Бесконечность подразумевает много странного.

— Допустим, — поддается Айзек, подозрительно поглядывая на своего компаньона, а затем переводя прищуренный взгляд на записи, криво выползающие из-под его руки. Уже поздно, а может, еще рано, в зависимости от того, как посмотреть. Айзек задумывается о тонкой грани между гениальностью и безумием, как и обычно, когда он задумывается о Роберте, и задается вопросом, не переходит ли происходящее сейчас эту грань.

— Например, если бы я махнул руками и, скажем, призвал дракона…

В этот раз Айзек перебивает Роберта, а не наоборот. Он решает, что еще слишком рано. Эта экспедиция за пределы зоны комфорта была ошибкой. Он доверил коды для входа человеку, которому не стоило их доверять, и теперь этот человек портит собственность университета. Всё потому, что Айзек надеялся выбить за его счет что-то для себя, и теперь несет за это наказание.

— Да, теоретически, есть шанс, что он появится. Если предположить, что мы проигрываем этот сценарий в бесконечном количестве вселенных, как минимум в одной из них всё встанет на места, как бы неожиданно и необъяснимо это ни было, и дракон действительно появится. И если это произойдет в одной вселенной, значит, то же самое произошло в бесконечности других. Теоретически это означает, что мы с одинаковой вероятностью можем находиться как во вселенной, где дракон появляется, так и в той, где он не появляется. Роб, это всё интересно, конечно, но мы то же самое рассказываем в детских передачах, неужели обязательно было ради этого поднимать меня посреди…

Ни на секунду не отрываясь от своих вычислений, Роберт спокойно вставляет:

— Смысл не в этом. Да, есть шанс, что если попробовать призвать дракона, он появится. Но знаете кое-что интересное о драконах, Айзек?

Айзек вздыхает, ему вдруг начинает казаться, что он проиграл.

— Что, Роб?

— Их не существует.

На долгое мгновение Айзек замолкает. Не потому что его мозг взорвали. Его потрясает то, насколько этот комментарий пустой. У Роберта нередко появляются сумасшедшие идеи, но Айзек всегда понимает, куда эти идеи ведут. Он не привык к тому, чтобы Роберт разбрасывался бессмысленными словами. Ощущается, как будто бог сказал, какой его любимый покемон.

Похоже, Роберт остается без ответа слишком долго, поэтому продолжает:

— Мы их выдумали. Они на сто процентов созданы человеческим разумом. И всё же, это факт, что прямо сейчас где-то в мультивселенной драконы существуют, Айзек. И вот что самое важное. Они выглядят именно так, как вы их представляете.

— Что вы хотите этим сказать? — начинает говорить Айзек, но Роберт не слушает. Айзек осознает, что он не сообщник, а лишь губка. Пробковая доска, куда его студент приклеивает идеи, которые не успевают фиксировать его руки.

— «Игра престолов» реальна.

Мигрень стучит по затылку, как по гребанному кокосу.

— Господи, Роб, серьезно? Нахера я сюда пришел?

Роб впервые опускает руку. Он прыжком поворачивается к Айзеку, взрываясь маниакальной энергией, так что математик на стуле вздрагивает от испуга.

— Скажите, в чем я не прав! — вскрикивает Роберт. — Вы же это всегда делаете, вы мне для этого и нужны! Я не сказал ничего неправильного! Где-то, в какой-то реальности, существует мир, бесконечное число миров, именно таких, как их описывает Джордж Мартин в «Песни льда и пламени»! И каждый раз, когда кто-то о чем-то мечтает, да даже если у него проскальзывает мысль о том, каким может быть мир, где-то в мультивселенной есть реальность, которая идентична этой мысли.

Айзек долго, твердо и критично смотрит на Роберта.

— Когда вы в последний раз спали?

Взгляд Роберта в этот момент вмещает в себя омерзение и разочарование, но мгновенно сменяется смиренной апатией. Он возвращается к выведению закорючек на стене и продолжает свою речь с прекрасно знакомой Айзеку интонацией, означающей, что Роберт говорит не с преподавателем, а сам с собой.

— И тогда кто мы такие? Кто тогда Джордж Мартин? Его мозг — проводник к другому измерению? Он бог? Или что-то между?

Айзек выбирает следующие слова медленно и и осторожно: несмотря ни на что он не хочет терять своего протеже. Роберт слишком ценный.

— Думаю… ни то ни другое? Это просто странное совпадение. Забавный математический трюк.

Роберт молчит так долго, что Айзек уже уверен, что он забыл о его присутствии.

— Да. Наверное.

После этого Роберт хранит молчание, слышен только скрип мела по стене. Безумная цель, ради которой он позвал Айзека, похоже, выполнена. Айзек ждет, понимая, что ему придется устранять последствия. В конце концов он засыпает.

Когда Айзек просыпается, Роберта уже нет, остается только его работа — настенная роспись из неровных белых линий, сделавшая почти полный круг по всему помещению. Она заброшена прямо на подходе к доске: нерешенное уравнение, а под ним — раскрошенный мелок на кафельном полу. Айзек осматривается с не до конца проснувшимся интересом, встает, зевает, потягивается и идет в туалет. По пути он заходит в кладовую, берет ведро, набирает в него воду и хватает под мышки столько бумажных полотенец, сколько может унести. Он знает, что надо будет сходить до кладовой еще раз.

Вернувшись в конференц-зал, Айзек складывает несколько слоев полотенец, окунает их в воду и подносит к стене. Но что-то бросается ему в глаза до того, как он начинает уборку. Маленькая ошибка. Числа перенесены там, где не нужно. Такую ошибку делают те, кто настаивает на проведении больших вычислений в голове. Айзек тоже часто полагается на мысленные подсчеты, но нужно сказать, что ему они удаются намного лучше, чем большинству. Так что он бросает салфетки обратно в ведро и подбирает сломанный мел. Исправляет ошибку. И теперь последующие каракули не кажутся такими инопланетными. Айзек проходит вдоль стены, проверяет, поправляет, возвращается и переписывает то, что может. Он всё еще не понимает масштаба вычислений, но начинает чувствовать то, чего раньше не мог осознать. То, что понимает и почти не ценит Роберт. То, до чего Айзек не мог добраться всю жизнь. Что-то настоящее и излучающее свет. Значение чисел.

Когда на прохладный кафель падают первые рассветные лучи, Айзек работает.